|
Benché fosse giovane - aveva infatti suppergiù ventiquattro anni - era terribilmente misantropo e taciturno. Non che fosse un selvaggio o provasse vergogna per qualcosa, no, anzi al contrario era arrogante di carattere e dava l'impressione di disprezzare tutti quanti. Tuttavia non posso fare a meno di dirvi due parole sul suo conto, ed è necessario che ve le dica proprio adesso. L'avevano cresciuto Marfa Ignatevna e Grigorij Vasiljevic, ma era venuto su "senza un briciolo di gratitudine", come diceva Grigorij, un bimbo scontroso che guardava il mondo con occhi pieni di sospetto.
Da bambino si divertiva un mondo a impiccare i gatti e quindi a seppellirli con un funerale in pompa magna. Si metteva indosso un lenzuolo a mo' di veste da prete, cantava, e nel frattempo dondolava sopra il gatto morto un oggetto qualsiasi, come fosse un turibolo d'incenso. Il tutto di nascosto, in gran segreto. Una volta Grigorij lo colse intento a una cerimonia del genere e gliele suonò di santa ragione con un bastone. Al che il ragazzino andò a chiudersi in un ripostiglio e ci rimase con un broncio torvo per una settimana. "Non ci vuol mica bene, questo mostro" ripeteva Grigorij a Marfa Ignatevna, "e non vuol bene a nessuno." "Ti credi forse un uomo tu?" diceva poi a Smerdiakov apostrofandolo d'improvviso - "Tu non sei un uomo, tu sei venuto al mondo dal putridume di una latrina, ecco quel che sei..." Smerdiakov, come fu chiaro in seguito, non gli perdonò mai quelle parole. Grigorij gli insegnò a leggere e a scrivere, e quando fu giunto all'età di dodici anni iniziò a dargli lezioni di storia sacra. L'iniziativa però andò subito a finir male. Infatti un giorno, sarà stata la seconda o la terza lezione, il ragazzo a un tratto se ne uscì fuori con una risatina.
- Che hai? - fece Grigorij, squadrandolo severamente da sotto gli occhiali.
- Niente. Solo che il signore iddio creò la luce il primo giorno, mentre il sole, la luna e le stelle il quarto giorno. Allora da dove veniva la luce il primo giorno?
Grigorij ci restò di stucco.
Il ragazzo osservava il suo maestro in modo beffardo. Nei suoi occhi, anzi, c'era persino una punta di disprezzo. Grigorij andò fuori di sé. "Ecco da dove!" urlò furibondo e gli mollò un bel ceffone.
Il ragazzo si prese il ceffone e non profferì parola, ma si andò a chiudere di nuovo nel suo cantuccio e ci rimase diversi giorni. Fu proprio in quella circostanza che dopo una settimana fu colto dal suo primo attacco epilettico, un male che non lo lasciò più per tutta la vita. Quando venne a saperlo, Fedor Pavlovic fece un cambiamento repentino nei confronti del ragazzo. Prima di allora infatti l'aveva sempre trattato con indifferenza, benché non gli fosse mai capitato di doverlo sgridare. Quando lo incontrava gli regalava sempre dei soldini, e qualche volta, se era in buona vena, gli faceva dare anche un po' di dolce avanzato a pranzo. Ma dal momento in cui venne a sapere della malattia, cominciò a mostrare di prendersela a cuore per lui e mandò a chiamare un medico per curarlo, anche se si vide che la guarigione era impossibile. Gli attacchi gli venivano in media una volta al mese, ma ad intervalli variabili. Ed erano anche variabili nella loro intensità: alcuni erano lievi, altri molto violenti.
Fedor Pavlovic proibì severamente a Grigorij di infliggere castighi corporali al ragazzo, e iniziò a permettergli di venire su in casa da lui. Proibì anche per qualche tempo che lo si facesse studiare. Un giorno però, quando era ormai sulla quindicina, Fedor Pavlovic lo sorprese a gironzolare intorno alla sua libreria e a sbirciare i titoli dei libri attraverso il vetro. Fedor Pavlovic possedeva svariati volumi, oltre un centinaio, anche se nessuno lo aveva mai visto con un libro in mano. Diede immediatamente le chiavi degli scaffali a Smerdiakov: "Bene, leggi allora, vuol dire che mi farai da bibliotecario, piuttosto che bighellonare su e giù per il cortile stattene pure seduto qua a leggere. Ecco, leggiti questo", e Fedor Pavlovic gli tirò fuori Le veglie alla fattoria dalle parti di Didanka (1).
Il ragazzo lo lesse, ma rimase deluso, non rise neanche una volta, e quando l'ebbe finito era più cupo di prima.
- E allora? Non ti fa ridere? - gli chiese Fedor Pavlovic. Smerdiakov taceva.
- Rispondi, imbecille.
- Non sono altro che frottole, - rispose controvoglia Smerdiakov con una smorfia.
- Ma va al diavolo, hai proprio lo spirito d'un servo. Aspetta allora, eccoti La Storia Universale di Smaragdov, queste son tutte cose vere, leggitelo.
Smerdiakov però non arrivò a leggere neppure dieci pagine di Smaragdov, che gli venne a noia. Fu così che la libreria venne messa di nuovo sotto chiave.
Qualche tempo dopo, Marfa e Grigorij raccontarono a Fedor Pavlovic che tutt'ad un tratto Smerdiakov era diventato terribilmente schizzinoso: quando si metteva a tavola per mangiare, prendeva una posata e si metteva a cercare nel brodo, quindi, chino sul piatto, ispezionava il brodo a lungo, ne tirava su una cucchiaiata e la esaminava sotto la luce.
- Ma che c'è, uno scarafaggio? - gli chiedeva Grigorij.
- Una mosca forse? - soggiungeva Marfa.
Lo schizzinoso, però, non rispondeva mai, e continuava a fare la stessa cosa con il pane, con la carne e con qualunque pietanza: ne pigliava una forchettata e la scrutava a lungo alla luce, quasi l'osservasse al microscopio, e solo alla fine si decideva a infilarla in bocca.
"Guarda un po' che arie da signorino", brontolava Grigorij osservandolo. Fedor Pavlovic, non appena seppe di questi nuovi sviluppi in Smerdiakov, decise subito che doveva farne un cuoco e lo spedì a Mosca perché imparasse il mestiere. Là fece alcuni anni di pratica, ma quando tornò era enormemente cambiato nel fisico, sembrava infatti che fosse invecchiato tutto insieme ed in un modo completamente sproporzionato alla sua età, aveva un colorito giallastro ed era pieno di rughe, con una specie di aspetto da eunuco. Come carattere invece era rimasto praticamente lo stesso, sempre misantropo e senza il minimo bisogno di compagnia: pure a Mosca, come poi si seppe, se ne stava sempre in silenzio. Mosca, peraltro, sembrava interessarlo pochissimo, vi aveva visto ben poche cose e per il resto non aveva prestato attenzione a quasi niente. Una volta era persino andato a teatro, ma ne era tornato scontento e immusonito. D'altro canto, però, era tornato da Mosca con dei gran bei vestiti, uno spendido cappotto e biancheria immacolata. Si spazzolava da sé gli abiti due volte al giorno con la massima cura, e provava una particolare soddisfazione a tirare a lucido i suoi eleganti stivali di vitello con uno speciale lucido inglese, fino a farli brillare come specchi. Comunque, si era rivelato un cuoco di prim'ordine. Fedor Pavlovic gli assegnò uno stipendio, che Smerdiakov spendeva praticamente per intero in vestiti, creme, profumi e articoli del genere. Tuttavia sembrava avere per il sesso femminile il medesimo disprezzo che nutriva per quello maschile; con le donne rimaneva sempre sulle sue, quasi inaccessibile. Fedor Pavlovic iniziò a preoccuparsi di lui anche sotto quest'altro aspetto. Si dava difatti il caso che i suoi attacchi epilettici si erano fatti più frequenti, e nei giorni in cui ne era preda doveva cucinare Marfa Ignatevna, il che a Fedor Pavlovic non andava per nulla.
- Com'è che i tuoi attacchi stanno peggiorando? - gli chiedeva qualche volta Fedor Pavlovic, fissando nel viso il suo nuovo cuoco - Che ne dici di sposarti? Ti trovo moglie, ti va?...
Ma a quelle parole Smerdiakov diventava pallido di rabbia e non dava nessuna risposta. A Fedor Pavlovic non restava che lasciar perdere scuotendo la testa. La cosa importante, però, è che aveva una fiducia assoluta nella sua onestà e in particolare che non avrebbe mai rubato nulla. Successe una volta che Fedor Pavlovic, ubriaco, perse per terra nel cortile tre biglietti da cento rubli che gli avevano appena dato, ma se ne accorse soltanto il giorno seguente: cominciò allora a cercarli affannosamente per tutte le tasche quando ad un tratto li vide tutti e tre messi in bella mostra sul suo tavolo. Da dove eran venuti? Smerdiakov li aveva trovati in cortile, li aveva raccolti e li aveva messi là sin dal giorno prima.
"Beh, fratello, gente come te non ne ho mai incontrata", gli disse per farla breve Fedor Pavlovic e gli regalò dieci rubli. Va aggiunto che non solo credeva nella sua onestà, ma che, per qualche motivo, gli voleva pure del bene, chissà perché poi visto che il giovane, come guardava di traverso tutti gli altri guardava di traverso pure lui e se ne stava sempre in silenzio. Che parlasse, infatti, era un caso raro. Se mai a qualcuno fosse venuto in mente a quell'epoca di chiedersi di che si interessasse questo giovane e a che pensasse di solito, a guardarlo non avrebbe potuto capirlo di certo.
Tuttavia, a volte accadeva che si arrestasse di colpo, in casa, o persino in cortile o in strada, e stesse così anche svariati minuti perso nei suoi pensieri.
Un fisionomista, studiandolo attentamente, avrebbe forse detto che non si trattava in realtà di veri e propri pensieri, né di ragionamenti, ma piuttosto di una certa disposizione alla contemplazione. C'è un notevole quadro, dipinto da Kramskoy, chiamato "Il contemplatore": vi è raffigurato un bosco d'inverno, e sul sentiero che lo attraversa, completamente solo, sta un contadino con un misero cappotto e zoccoli di tiglio; se ne sta in perfetta solitudine e quiete, e sembra che rifletta, ma invece no: è solo in "contemplazione". Se qualcuno lo toccasse si riavrebbe mirandosi intorno come uno svegliato all'improvviso, senza capire dov'è.
E' vero, ci metterebbe un istante a riaversi, ma se mai gli fosse chiesto a che cosa pensava, non gli sovverrebbe nulla. Nonostante ciò, probabilmente, nascosta dentro di sé gli rimarrebbe l'impressione che lo aveva posseduto durante i momenti di contemplazione. Queste impressioni gli appartengono e non c'è dubbio che egli le accumula impercettibilmente e inconsciamente, anche se ovviamente ignora come e perché: forse, un giorno, dopo aver accumulato per anni tutte queste impressioni pianterà tutto e se ne andrà pellegrino a Gerusalemme a far penitenza, oppure darà fuoco al borgo natìo, o magari farà entrambe le cose.
Tra la gente, di contemplatori ce ne sono parecchi.
Ebbene, anche Smerdiakov certamente era uno di loro, e anche lui sicuramente accumulava avidamente le sue impressioni, senza ancora saper bene perché.
(1) Celebre opera popolare di Gogol.
|
Человек еще молодой - всего лет двадцати четырех - он был страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был напротив надменен и как будто всех презирал. Но вот и нельзя миновать, чтобы не сказать о нем хотя двух слов, и именно теперь.
Воспитали его Марфа Игнатьевна и Григорий Васильевич, но мальчик рос "безо всякой благодарности", как выражался о нем Григорий, мальчиком диким и смотря на свет из угла.
В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло в роде как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой, как будто кадил. Все это потихоньку, в величайшей тайне. Григорий поймал его однажды на этом упражнении и больно наказал розгой. Тот ушел в угол и косился оттуда с неделю. "Не любит он нас с тобой, этот изверг", говорил Григорий Марфе Игнатьевне, "да и никого не любит. Ты разве человек", обращался он вдруг прямо к Смердякову, - "ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто"... Смердяков, как оказалось впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов.
Григорий выучил его грамоте и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором иль на третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.
- Чего ты? - спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.
- Ничего-с. Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?
Григорий остолбенел.
Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было во взгляде его что-то высокомерное. Григорий не выдержал. "А вот откуда!" крикнул он и неистово ударил ученика по щеке.
Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней. Как раз случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь. Узнав об этом, Федор Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Прежде н как-то равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и встречая всегда давал копеечку. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке чего-нибудь сладенького.
Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно. Средним числом припадки приходили по разу в месяц, и в разные сроки. Припадки тоже бывали разной силы, - иные легкие, другие очень жестокие.
Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку телесно и стал пускать его к себе на верх. Учить его чему бы то ни было тоже пока запретил. Но раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать, заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами, и сквозь стекло читает их названия. У Федора Павловича водилось книг довольно, томов сотня слишком, но никто никогда не видал его самого за книгой. Он тотчас же передал ключ от шкафа Смердякову: "Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по двору шляться, садись да читай. Вот прочти эту", и Федор Павлович вынул ему Вечера на хуторе близ Диканьки.
Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив кончил нахмурившись.
- Что ж? Не смешно? - спросил Федор Павлович. Смердяков молчал.
- Отвечай, дурак.
- Про неправду все написано, - ухмыляясь прошамкал Смердяков.
- Ну и убирайся к чорту, лакейская ты душа. Стой, вот тебе Всеобщая История Смарагдова, тут уж все правда, читай.
Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно. Так и закрылся опять шкаф с книгами.
В скорости Марфа и Григорий доложили Федору Павловичу, что в Смердякове мало-по-малу проявилась вдруг ужасная какая-то брезгливость: сидит за супом, возьмет ложку и ищет-ищет в супе, нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет.
- Таракан, что ли? - спросит бывало Григорий.
- Муха, может, - заметит Марфа.
Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми кушаньями оказалось то же самое: подымет бывало кусок на вилке на свет, рассматривает точно в микроскоп, долго бывало решается и наконец-то решится в рот отправить.
"Вишь барченок какой объявился", бормотал на него глядя Григорий. Федор Павлович, услышав о новом качестве Смердякова, решил немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву. В ученьи он пробыл несколько лет и воротился сильно переменившись лицом. Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел, стал походить на скопца. Нравственно же воротился почти тем же самым как и до отъезда в Москву: все так же был нелюдим и ни в чьем обществе не ощущал ни малейшей надобности. Он и в Москве, как передавали потом, все молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на все остальное и внимания не обратил. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием воротился. Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною английскою ваксой так чтоб они сверкали как зеркало. Поваром он оказался превосходным. Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и проч. Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал себя с ним степенно, почти недоступно. Федор Павлович стал поглядывать на него и с некоторой другой точки зрения. Дело в том, что припадки его падучей болезни усилились, и в те дни кушанье готовилось уже Марфой Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку.
- С чего у тебя припадки-то чаще? - косился он иногда на нового повара, всматриваясь в его лицо. - Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь женю?...
Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады, но ничего не отвечал. Федор Павлович отходил, махнув рукой. Главное, в честности его он был уверен и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего и не украдет.
Раз случилось, что Федор Павлович, пьяненький, обронил на собственном дворе в грязи, три радужные бумажки, которые только что получил и хватился их на другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные вдруг уже лежат у него все три на столе. Откуда? Смердяков поднял и еще вчера принес.
"Ну, брат, я таких как ты не видывал", отрезал тогда Федор Павлович и подарил ему десять рублей. Надо прибавить, что не только в честности его он был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на него глядел так же косо, как и на других, и все молчал. Редко бывало заговорит. Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на него: чем этот парень интересуется и что всего чаще у него на уме, то право невозможно было бы решить это, на него глядя.
А между тем он иногда в доме же, аль хоть на дворе или на улице случалось останавливался, задумывался и стоял так по десятку даже минут.
Физиономист, вглядевшись в него, сказал бы, что тут ни думы, ни мысли нет. а так какое-то созерцание. У живописца Крамского есть
одна замечательная картина, под названием Созерцатель: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужиченко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает". Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас точно проснувшись, но ничего не понимая.
Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим скитаться и спасаться, а, может, и село родное вдруг спалит, а может быть случится и то и другое вместе.
Созерцателей в народе довольно.
Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем.
|
